HaEmunot veHaDeot, [Treatise I] The Creation of the World

Надлежит мне привести после него двенадцать мнений — для того, кто спорил с нами в этой вере, — и будет всего тринадцать. И я разъясню в нём всё, что утверждал каждый народ по своему мнению, и что это опровергло. И если будет у него подобие из Писания, я разъясню его, по постановлению Имени (Б-га).

А потом сформировал из тех духовных частей форму шишкообразную и сотворил из них колесницу огня. А потом сформировал из них форму восьмиугольную и сотворил из неё колесницу земли. А потом сформировал из них форму двенадцатиугольную и положил на неё вращение воздуха. А потом сформировал из неё форму двадцатиугольную и сотворил из неё все моря. И на этом постановили и на этом положили свою веру.

И привело их к этому высказыванию то, что они не признают того, чего нет в наличии. И эти формы, в приведение которых они утруждались, — чтобы уподобить их формам этих наличных природ. И вот я разъясняю, что есть против них в этих вратах. И говорю: есть против них в этих речениях двенадцать ответов. Из них первые четыре — которые указали нам, что вещи обновлены; и из них другие — которые указали нам, что Творец вещей сотворил их не из чего‑то. И после того как эти восемь ответов будут выдержаны, я нахожу ещё четыре ответа, которые ими обязуются.

А если у них (так), что исправились все превращения и изменения потому, что Творец мудр и может их переворачивать и менять, — то Его мудрость и Его сила (достаточны) сотворить «не из вещи». И мы успокоимся от этих духовных лжей.

Но я вижу в этом ремесле противоречие: делающий у них, если он может обратить духовные (сущности) в тела, может обратить их в одно мгновение, и тогда отпадут эти деления. А если он у них не может обратить их иначе как понемногу, как дело сотворённых — вещь за вещью, — тем более он не сможет обратить их из духовности в телесность.

И вынесли все эти лжи, кроме оставления знамений и доказательств, и от наставления о неощутимом не успокоились.

И дошло до меня, что есть люди из нашего народа, которые подумали, что предмет, о котором сказано в Писании (Мишлей 8:22): «Г-сподь (י"י) приобрёл меня началом пути Своего, прежде дел Своих издавна», — и что последующее (в отрывке) — это предмет этих «духовных». Я вник в это дело и нашёл, что они ошиблись в истолковании этого предмета с пятнадцати сторон: двенадцать я разъяснил путём разума, а три других — путём языка евреев и слов Писания.

Первая: слово «קנני» указывает на сотворение вещи, как сказано (Берешит 14:22): «Владыка (קונה) неба и земли», и как сказано ещё (Теилим 104:29): «полна земля приобретением (קנינך) Твоим». И если они держатся, что это слово обязывает древность, то пусть думают также, что небо и всё, что в нём, — древнее, и отменят их сотворение из «духовных», к чему была направлена их мысль. А если у них слово «приобретение» в отношении неба и земли обязывает их сотворение, то оно же обяжет сотворение «духовных».

Вторая: слово «ראשית דרכו» указывает на смысл начала творения; ибо подобно этому сказано о величайшем из зверей (Ийов 40:19): «он — начало путей Б-га». И как там смысл — что он первый из того, что Он сотворил среди зверей, так будет смысл и здесь: что это упомянутое — начало того, что Он сотворил из вещей. А если они не хотят этого истолкования, то обяжут, что тот зверь — древний.

Третья: что этот упомянутый предмет любит истину и ненавидит ложь, как сказано (Мишлей 8:8): «в правде все речи уст моих, нет в них кривого и извращённого». И кто любит его — любит жизнь, а кто ненавидит его — любит смерть, как сказано (там же 35): «ибо нашедший меня нашёл жизнь… все ненавидящие меня любят смерть». И он повелевает искать его и остерегаться в нём, как сказано (там же 32): «и ныне, сыновья, слушайте меня…». А если это «духовные», то не уйдут от того, чтобы эти качества были у них — либо в их простоте, либо после их составления. И если мы предположим эти качества у них в простоте, то у них тогда нет ни правды, ни добра, ни жизни, ни смерти, и нет человека, который бы искал их и достигал. А если мы предположим, что они у них лишь после составления, то часть, которая у нас из них, мы достигаем по необходимости, а оставшуюся часть, которая не была составлена, невозможно достигнуть, ибо составные (вещи) отделяют между нами и между ней, по их словам.

И дошло до меня, что другие подумали, что раздел (Ийов 28:12): «А мудрость — откуда найдётся, и где место разумения?» и остальной предмет — это описание «духовных», потому что сказано в конце: «Б-г понял путь её, и Он знает место её». И нашёл я, что и эти также ошиблись в толковании — больше, чем ошибка первых, потому что в первом предмете не разъяснено, что это — мудрость; хотя по истине нет в этом сомнения, что речь о мудрости. Но во втором предмете упоминание мудрости разъяснено, и как они ввели себя в ошибку в её местоименных обозначениях?

И я увидел ещё, что Писание разъясняет о этой мудрости, что она находится вместе с четырьмя основаниями, а не прежде: как сказано «Б-г понял путь её, и Он знает место её, ибо Он до концов земли взирает, под всем небом видит» — упомянул небо и землю; а затем: «делая ветру вес и воды устанавливая мерою» — упомянул воздух и воду; затем: «увидел и рассказал её, утвердил её и также исследовал». И уже открылось уничтожение предположения о двух этих предметах как о «духовных», если они о мудрости.

И не желаемое в этом — будто она была для Творца как орудие, которым Он сотворил вещи; но желаемое — что она нова, из сотворения оснований и их ответвлений, и прояснилась Его мудрость, что в ней всё устроено.

И я увидел раскрыть их глупость с тринадцати сторон: из них четыре — которые (уже) против обладателей «духовных»; и четыре довода обновления; и четыре довода того, что (творение) — не из вещи. Однако способы ответа против того, кто сказал о древности «духовных», не обязательны для них; но обязательны для них, как и для них, пять вопросов, каждый из которых его отдаляет.

И при всём этом не может быть, чтобы у времён Б-га был предел, потому что целое, из которого они, не имеет предела; и это то, что отталкивает разум и отвергают ясные мысли.

И я не думаю о простецах, что они, убегая от «не из вещи», дошли до веры во все эти глупости, иначе как как о том, кто убегает от жара к огню и от дождя — под водостоки, кроме того, что они оттолкнули слова о знамениях и доказательствах.

И если ко всем этим пустотам они склонились из‑за способности Творца и подумали о Нём, что Он может на всё, — (то это) ложь из изменения Самого Себя и того, что с этим соединяется. А я вижу, что Его способность на «не из вещи» легче душе, и ближе разуму, и более подходит к знамениям и доказательствам.

И привело их это сказать, что источнику добра нет предела с пяти сторон — вверх, восток, запад, юг и север, — и есть у него предел снизу, из места, где он соприкасается с источником зла; и так же источнику зла нет предела с пяти сторон — вниз, восток, запад, юг и север, — и есть у него предел сверху, из места, где он соприкасается с источником добра.

И сказали ещё, что эти два корня не переставали быть отделёнными друг от друга, а затем смешались, и обновились эти тела из их смеси. И разошлись они о причине их смешения: некоторые думали, что добро было причиной — исцелить сторону, соприкасающуюся с ним, от зла; а некоторые думали, что зло было причиной смешения — по надежде на добро, чтобы наслаждаться тем, что в нём из приятности. И согласились, что у этого смешения есть срок: когда он закончится, превосходство будет у добра, и ослабеет зло, и прекратится его действие.

И вот я пишу, что есть против этих (взглядов) из ответов в каждом разделе того, в чём они ошиблись. И говорю: есть против них сначала четыре стороны, которые привели нас как доказательство к тому, что (творение) — не из вещи; и после них — пять сторон против того, кто думал, что Творец, да будет благословен, сотворил их из Самого Себя; и это — тринадцать сторон. А сверх этого — то, что специально для них: пятнадцать видов ответов в этом разделе, кроме того, что есть против них во втором разделе.

И это потому, что я взял полюсы их слов и обернул вокруг них способ умозрения и разорвал в нём, пока не осталось от них ничего. И я возвратил к сердцу сначала (сначала) то, что они думали: что в видимом нет двух действий — одно противоположно другому — от одного сделавшего. И я нашёл, что наличие двух действий от одного действующего верно со многих сторон.

Одна из них: что человек сердится и гневается, а затем удовлетворяется и прощает, и говорит: уже я удовлетворился и уже я простил. Если добро — это прощающий, то он же был и гневающимся; а если зло — это прощающий, то он уже сделал добро, когда простил. И по двум сторонам вместе два действия были у одного.

И ещё: мы видим человека убивающим и крадущим; и когда приведут его признаться, он признаётся в том, чем согрешил и что сделал. Если зло — это признавшийся, то он уже оправдался, а оправдание — добро. А если добро — это признавшийся, то он же убил и украл. И по двум предметам вместе уже утвердились у одного два действия.

И ещё: если сила гневающаяся — не та же сила, что удовлетворяющаяся, и так же сила крадущая — не та же сила, что признающаяся, то следует тогда, чтобы удовлетворяющийся во время удовлетворения не помнил того, что было от него во время гнева; и признающийся во время признания не помнил того, что было от него во время греха. А мы находим чувственным — напротив всего этого.

А потом я рассмотрел то, что они признали возможным: быть одному действующему для двоих; и вот это испорчено с двух сторон. Одна: если мы поднимем в мысли, что двое сделают одно сделанное, и подумаем, что один из них делает его целиком, а второй также делает его целиком, — всё это пустота, ибо делающему целиком не остаётся второму, что делать. А если мы подумаем, что один из них делает часть, а другой делает часть, то всё сделанное уже было (принадлежит) другому делающему и не имеет в нём товарища.

И ещё: в том, что они думали, будто большая часть каждого из двух отделена, не смешана; тогда как всё, что они постигали из них, они постигали только смешанным. И они оставили веру, что всё смешано, трудность отнести к части — и подумали наоборот.

И ещё: как они думали, что смешение — новое, не предвечное, и что прежде него не было смешения; но кто сообщил им это? Быть может, два начала не переставали смешиваться и разделяться бесчисленное число раз.

И ещё: в том, что они думали, будто они в будущем разделятся спустя время; но кто сообщил им, что так будет? Быть может, они не будут разделены никогда, — и трудность, которая казалась им в том, что, возможно, они будут разделяться и смешиваться в будущем без предела?

Смотри, как они бежали от того, чтобы нечто было из «не-нечто», потому что не видели подобного в существующем; и согласились на части несмешиваемые, и что у них нет предела, и на смешение, перед которым не было смешения, и на разделение, после которого не будет смешения, — и ничего из этого они не видели в существующих, но видели существующие наоборот. И это ещё четыре ответа.

А затем я рассмотрел у них две причины смешения и нашёл обе несостоятельными. А именно: если действующий — как сказали некоторые — с благим намерением, то он уже стал злым, смешавшись со злом, в намерении искать зло; а если он с намерением злым — то намерение само по себе превратилось; а это — то, в чём они отказываются признаться. И ещё: если смешение — от деятеля добра, то он не достиг того (из зол), что намеревал ощутимою стороной, которая это засвидетельствовала. Но мы видим: его страдание от вхождения зла больше, чем от осязания, — и это свойство ленивого глупца. А если действующий — ко злу, то он уже достиг того, чего искал; и вот мы видим, что добро ему приятно: оно кормит его, поит его, насыщает его и приближает к нему. И по обоим рассмотрениям уже пал отчаяние в победе добра над злом.

После этого я размышлял о способе смешения после того, как они были разделены, и увидел, что ощутимое отталкивает это: ведь мы видим, что огонь отдаляется от соединения с водой, и видим, что воздух бежит от смешения с землёй. И если их малые части так удерживаются, тем более удержатся их большие части, и смешение никогда не завершится — и это ясно.

И ещё: если народ опирается на умозаключение, то у нас против этого — эти последние три ответа. А если из предания они говорят эти речи, то ясное предание бывает только путём пророчества, а пророк бывает лишь после смешения, и в этом три довода. Первый: после его отделения от чистого источника он не знает, что будет от того источника. Второй: смешавшись со злом, уже изменилось его праведное качество, и души не будут полагаться на него. Третий: пророку пророчество утверждается лишь полными знамениями, а полные знамения бывают только в обновлении того, что не по природе и не по обычаю; а они отвергают то, что противоположно природе и обычаю, и всегда приводят доказательство из того, что они предполагают о природе и законе. И это отдаляет их от ошибки в пророчестве: ибо у них невозможно привести к нему доказательства. Это завершение пятнадцати сторон.

И я намерен после них упомянуть другие стороны во втором трактате — трактате о единстве — с помощью Бога и Его мощью. И не успокоится моя мысль здесь после всего, что я упомянул, пока я не разъясню, что эта вещь, за которую держится этот народ, то есть тьма, не противоположность свету, а отсутствие света. И если они скажут: по какой причине ты говоришь, что тьма не противоположность свету? — я приведу здесь три доказательства.

Одно из них: человек не может сотворить корень (начало), и вот мы видим: когда он стоит на солнце и положит одну ладонь на другую, как купол, между ними будет тьма. А человек не создаёт корень тьмы, но преграждает свету достигнуть воздуха между его ладонями, и темно, потому что света не хватает.

Второе: я вижу, что у человека есть тень, когда он стоит перед одной свечой; а если окружить его многими свечами, у него не будет тени. И не в силах человека уничтожить корень из корней, но он добавил свет, который отсутствовал в части воздуха, окружающего человека.

Третье: я не видел двух тел, одно противоположно другому, чтобы одно из них превращалось и другое возвращалось к полноте — как вода не превращается в огонь и огонь не превращается в воду. А когда я увидел, что тёмный воздух становится светлым, я понял, что тьма не противоположность свету, но отсутствие его.

Затем я нашёл остальные чувственные вещи по этому пути: воздух принимает звук от говорящего и доставляет его к нам; если же звук не разрежет его, мы не слышим ничего. И мы не скажем об этом воздухе, что он «неслышимое» — противоположность звуку, но что это отсутствие звука. Так же и о запахе: воздух принимает его в каком бы месте он ни был и доставляет его к нам; если же его нет, мы не чувствуем запаха. И это не противоположность запаху, но его отсутствие. И так же воздух принимает свет и доставляет его к нашим глазам: если нет света, мы не видим ничего; это не противоположность свету, но отсутствие света.

И когда я увидел, что плотные тела преграждают свет и людям кажется, будто тень рождается от них, я сказал: быть может, они утверждают, что тьма рождается из земли. И мне прояснилось: если бы мы взяли ком земли, встали на солнце и рассеяли его пыль в воздухе, мы бы вовсе не увидели места тьмы. И скажем ещё: быть может, они утверждают о человеке, которого окружили свечами, что его тень вернулась к его телу; и я понял: если бы это было так, видимое от его тела почернело бы. Это вещи видимые и чувственные, отталкивающие возникновение искажений, которые сказаны: будто тьма — в свете.

А я знаю, что Бог сказал о Себе (Йешая 45:7), что Он «создаёт свет и творит тьму». И я говорю так, как соответствует этому чувственному: Он сотворил воздух, принимающий свет и тьму как наличие и отсутствие, как сказано вслед за тем (там же): «делает мир и творит зло». И мы все согласны, что Творец не сотворил зло, но сотворил для вещей, которые допускают, чтобы у человека в них был мир и зло по его выбору: если он ест пищу по нужде и пьёт воду по нужде — это мир; а если берёт из них то, чего они не допускают, — это зло, как я намерен объяснить в четвёртом трактате в остальном о справедливости.

Но отношение света и тьмы к Его творению — из-за дурной мысли того, кто верил в двоих; и потому сказано: «создаёт свет и творит тьму». И Он сообщил нам также, что у света и тьмы есть предел; как Он ответил нам на этот народ, сказав (Ийов 26:10): «Он начертал круг на лице вод до предела света с тьмою».

И эти глупее всех прежних по причинам, которые я изложу и разъясню против них: они оставили в этом путь доказательства и сбились с пути истины. И скажу сначала: они отдалили, чтобы нечто было из «не-нечто», дабы не признать того, чему не видели подобного, — и вошли в то, чего вовсе не видели, и поверили в это. Ибо ни один человек в мире не видел отделённого тепла, ни совершенной влажности, ни чистого холода, ни одной сухости; но чувства воспринимали их лишь собранными в телах. А эти утверждали, что вначале каждое было отдельно, и не видели этого.

И затем то, во что они верят: что они соединились после того, как были раздельны, — тоже вопреки чувственно данному. Ведь ни мы, ни они никогда не видели воды, соединившейся с огнём, ни огня, соединившегося с водой. Даже вода и земля, соединение которых возможно и не портится, когда мы их соединяем, а затем оставляем, — начинают разделяться: земля оседает, а вода всплывает. И вещь, которая, если её принудить соединиться, разделяется, — ложно, что она сама собой придёт соединиться со своей противоположностью.

Затем я рассмотрел то, что они говорили о соединении, и нашёл: оно не избегает того, чтобы их соединение было либо самих с собой, либо с чем-то иным, кроме этого. И если то соединение — самих с собой, то отменяется их слова, что они не переставали быть раздельными, и требуется, чтобы с самого их существования они были составными. А если соединение — с чем-то иным, то к этому предмету и было бы наше намерение: мы бы сказали, что у них есть Творец, который сотворил их соединёнными.

Затем я рассмотрел разделение, которое они сделали предвечным. И если оно — самим по себе во всякое время, когда они существуют сами, то они будут только раздельными, и соединение отменится. А если оно — по причине чего-то иного, то будет пятая причина, и их следовало бы требовать разъяснить её, — а этого они не найдут.

Но их приведение доказательств о существовании этих четырёх в телах — не ответ нам; мы скажем: они существуют, и у них есть Тот, кто их произвёл. И эти ответы против них: в каждом из них они сказали противоположное видимому — и в том, что каждое из четырёх было отдельно, и в том, что они сами собой пришли к составлению, и в том, что они существуют либо сами по себе, либо ради чего-то иного.

Эти ответы против них — вместе с двенадцатью прежними, то есть: четыре доказательства новизны, и четыре доказательства, что вещь не делает сама себя, и четыре доказательства «нечто из не-нечто». Эти двенадцать — помимо того, что требуется из знамений и чудес.

И из наших, кого я знал, кто предполагал предвечность чего-либо из природных начал, я не находил, чтобы он полагал предвечными что-либо, кроме воды и воздуха — потому что Тора рассказала об огненном и земном (Берешит 1:1): «В начале сотворил Бог небо и землю», — но о воде и воздухе он думал, что они предвечны, потому что считал смысл (там же 1:2): «а земля была тоху ва-воху, и רוח (руах) … воды» — будто это было так до сотворения.

А это его мнение — полная глупость: ибо Тора не сказала «а земля была», не предварив «В начале сотворил Бог». И земля была, когда была сотворена — земля, моря и воздух. И Писание уже рассказало о רוח (руах), сказав (Амос 4:13): «ибо вот, Он создаёт горы и творит רוח (руах)». И о нижних водах сказано (Теилим 95:5): «Ему море — и Он сделал его», а о верхних сказано (там же 148:4): «и воды, что над небесами, ибо Он повелел — и они сотворены».

И когда говорят этим двум группам: раз вы не видите делателя этих тел, почему вы сказали, что природные начала сделали их, и почему не сказали, что у них нет делателя? — мы находим, что они говорят: хотя мы не видели деятеля в видимом, нужно верить, что есть у них деятель невидимый, ибо не бывает возникшего действия без деятеля. И вы сами видите: это опровергает, что неодушевлённое делает что-либо, потому что мы видим деятеля только как выбирающего.

И мы находим, что они ещё говорят: мы видели, что если отсечь воду от дерева, оно не сделает плода; и это доказательство, что действие плодоношения — от воды. И мы скажем: Тот, кто творит тело без причины, может творить его и через причину, ибо невозможно, чтобы он мог великое и утомлялся малым. И раз нет действия без выбирающего, следует, что выбирающий — тот, кто сделал плод посредством причины, которой является вода.

И мы находим, что они ещё говорят: мы все согласны, что огонь сжигает, — почему же вы приписали действие другому? Мы скажем: ведь мы согласны, что нож режет, но действие — только у того, кто движет его, и возможно, что у того движущего есть другой движущий. Так и мы скажем: огонь сжигает, но у огня движущий — воздух, у воздуха движущий — Творец, и действие, стало быть, — Творцу, который есть первый движущий.

И Писание уже сказало о действиях, что они принадлежат первому движущему, как сказано (Йешая 10:15): «Будет ли хвалиться топор перед тем, кто рубит им? Будет ли величаться пила перед тем, кто водит ею? Как если бы жезл поднимал того, кто поднимает его; как если бы посох поднимал не дерево». И я привёл эти искажения в конце этих мнений, чтобы некоторые ученики не наткнулись на них и не смешались в мыслях.

И он говорит это, приводя доказательство пятой природе небес, потому что видит их движение круговым — в отличие от движения огня или воздуха, которые вверху, и в отличие от движения земли и воды, которые внизу.

Но он явно ошибся — и в том, что привёл доказательством из него, и в том, что привёл доказательством на него. И я разъясню всё. И скажу: способ его ошибки в доказательстве из небес таков: если бы это был огонь, его движение было бы вверх, — тогда как мы говорим, что естественное движение самого огня — круговращение, и доказательство этому — движение небес, которые суть чистый огонь, как прояснилось нам из чувственного движения солнца. А то движение, которое кажется огню вверх, — случайно, потому что он выходит из круга воздуха; и когда он выйдет из круга воздуха и достигнет своего места, его круговое движение изменится.

Это подобно камню, у которого нет движения в его месте; но он тонет. А когда его бросают вверх, он движется вниз, пока не выйдет из круга воздуха; и когда выйдет, снизу будет видно его естество — что у него нет движения. И раз мы видим камень, у которого нет движения, движущимся принуждённо, пока он не достигнет своего места, — огонь, у которого есть круговое движение, ещё ближе нашему пониманию: что он будет двигаться иным движением, пока не достигнет своего места.

Разве ты не видишь, что этот человек из-за этого слабого сомнения обязал себя верить в пятую вещь, не постижимую разумом, и пришёл приписывать тепло солнца, которое чувственно, воздуху, а не ему самому? Это удивительно в его совете: он делает ясное — сомнительным, а сомнительное — ясным и утверждённым, и бежит от того, чтобы нечто было из «не-нечто», потому что не видел подобного, — но верит в пятую природу и не видел подобного ей.

И ещё по ущербности его веры выходит, что сущность небес имеет предел, а сила их не имеет предела; и потому они у него не гибнут. Это — начало того, что мы прежде изложили, чтобы опровергнуть его слова, и прочие двенадцать прежних рассуждений.

И при всём этом я отвечу ему на его утверждение о предвечности небес четырьмя другими сторонами. Первая — порядок сфер: предвечная вещь не имеет, чтобы одна её часть была более достойна важного превосходства, чем другая; а если внутренняя важнее или внешняя — это требует доказательства. И так же о порядке звёзд: некоторые из них в сферах, а большинство — во внешней сфере.

Вторая — то, что мы постигаем небеса глазами. А известно, что наши глаза постигают только то, что из этих четырёх оснований, потому что их природы соединяются с природой наших глаз. Но если существует пятое основание, то в наших глазах нет ничего подобного, что могло бы сцепиться с ним и чтобы чувство увидело его — разве только он подумает, что и в нас есть что-то от пятой природы; а я так не думаю.

Третья — прибавление и убыль: каждый проходящий день времени для сферы — прибавление к прошедшему и убыль от будущего; а то, что допускает прибавление и убыль, имеет предел силы; а предел требует новизны. И если кто упрётся и подумает, что смена дня не прибавляет прошедшему и не убавляет будущего, — мы возьмём действительность и видимое.

Четвёртая — различие движений: сила, у которой нет предела, не меняется сама по себе. А когда мы увидели движения небес различными, так что некоторые соотносятся с другими как в тридцать раз, и как в триста пятьдесят пять, и более того, — мы узнали, что у каждого из них есть предел.

И разъяснение этого таково: восточное движение великой сферы кажется совершающим один оборот в каждые сутки. А западное движение неподвижных звёзд движется за сто лет на величину одной степени. И по этому соотношению полный оборот оно совершит лишь за тысячу лет — а это дни: тринадцать тысяч тысяч и сто сорок тысяч дней (13 140 000 дней). Это — кратности восточного движения, помимо прочих движений между ними. И что скажешь о силе, движение которой переходит такой переход: как у неё не будет предела?

И это семнадцать сторон против говорящего это — кроме довода знамений и чудес. И книги сказали, что небеса не делают ничего, и все их дела — нашему Создателю, благословен Он. Это сказано (Йирмия 14:22): «Есть ли среди суетных богов народов дающие дожди, и дадут ли небеса ливни? Не Ты ли, Господь, Бог наш? И на Тебя мы надеемся, ибо Ты сделал всё это». И ещё сказано (Йешая 45:12): «Я сделал землю и человека на ней создал; Я — руки Мои распростёрли небеса, и всему воинству их Я повелел».

Нет сомнения, что эти глупее всех ранее упомянутых. И на них ложатся двенадцать сторон ответов, которые мы уже предварили; и ещё ложатся эти три стороны, которые я изложу.

Первая: вещь, приходящая случайно, относится к чему-то естественному; и это будет по природе, а то — случайно. Но если всякая вещь — случайна, то что же тогда будет по природе?

Вторая: вещи, выпадающие случайно, малы по своему объёму; а если все тела — это «малое», то что же тогда «большее»?

Третья: вещь, выпадающая случайно, не имеет устойчивости, потому что у неё нет корня, на котором она стоит, и нет протяжённости, которая поддерживала бы её постоянство. Если всё неустойчиво, то что же устойчиво?

И это, да помилует тебя Бог, вещи испорченные и бытия, не имеющие стойкости при проверке и испытании. И как я разъяснил ошибку их слов о случае, так разъясню её и в прочем, что они полагали и думали.

И скажу: их утверждение, что вещи пришли, собрались и сдавились, показывает нам: откуда они пришли? Ведь они знают место, где были помимо этого, так что у одних место — у других; и от чего они убежали? и что было причиной того, что они оставили первое и пошли ко второму?

А затем пусть скажут: какими они были до этого собрания — такими, как они теперь, или иными? И если их состояние было противоположно нынешнему, как они мыслит то качество?

И ещё из их глупости: их слова, что всякая сияющая часть поднялась вверх, — показывают, что они думают о звёздах как о песчинках или о кристалле, который находится на земле; и не знают, что одна из звёзд во много раз больше земли. Они далеки от этого, и она — возвышена над ними и над подобным этому.

Затем я скажу: если они говорят правду о случае, пусть покажут его так, чтобы было возможно, что части дома из камней и дерева сами собой соединятся и станут годными и сгладятся, пока не станет домом; или что части корабля из дерева и железа сами собой соединятся и укрепятся и выйдут в море. Этого они не покажут нам видимым и не сделают приемлемым речью, чтобы их не считали простаками.

И когда ты присоединишь эти семь ответов к прежним, будет девятнадцать — кроме того, что выяснено знамениями и чудесами.

И величайшее их утверждение — что они не верят ни во что, кроме того, на что падает их зрение; а их чувства не постигли у этих тел ни начала, ни конца. И эти, да помилует тебя Бог, — я думаю, что среди людей есть такие, кого считают «полными»: спорящий с ними — не утвердит над ними довод.

И я разъясню, что они глупее всего прежде упомянутого; и с Богом я прибегну к помощи и приведу их жезлом спора, пока не приведу их к признанию известного. И скажу: начало их ошибки в том, что после того как они сказали: мы не признаём ничего, кроме того, на что падают наши чувства, — они признали то, на что их чувство не падало. Ибо они не сказали: мы не видели начала тел и их конца — и тем подтвердили бы своё чувство. Но они говорят: нам стало ясно, что у них нет начала и нет конца, — а это вещь, которую невозможно увидеть чувством.

И когда они возвращаются утверждать, что постигли это разумом, — вопреки чувственному, — они оставляют корень своего утверждения и признают известное, не-чувственное.

Но я нахожу — и вы опровергаете их слова — что каждый верит: государства, в которых он был, дела, которые он сделал, люди, которых видел, и счёт, который вычислял, — хотя они уже удалились от его глаз или умерли, — истинны; и он не видит их чувством, потому что они удалились от него, но знает разумом, который принял их образы, подобия и отпечатались у него.

И я вижу, что они противоречат своим словам после того, как слышат и видят это. А именно: чувство зрения не властвует над слухом, и чувство вкуса не властвует над осязанием. И когда чувства человека достигают предмета, у которого есть вид, звук, вкус и осязание, — если не будет знания, которым душа соберёт все эти чувственные данные, он не достигнет их.

И затем я нахожу: каждый из них, когда он видит человека, а потом его спрашивают: видел ли ты его? — говорит: да. Но если ответ относится к чувству, оно не говорит; а если ответ относится к речи, он не видел ничего. Это доказательство, что есть знание, которое сокрыло его чувство зрения, а речь истолковала за него.

И, говоря, что нет знания, кроме того, что падает под чувство, они оставляют этот корень. А именно: раз они могут утверждать вещь только чувством, то и отрицать они могут тоже только чувством. Пусть же скажут, каким чувством они отменили всякое знание, не-чувственное: зрением, слухом или чем-то иным.

И поскольку мы находим, что они боятся вещей, которых следует бояться — как ветхий дом, который упадёт на них, — и надеются на ожидаемые вещи, как посев и рождение, — это показывает, что все они руководствуются знанием, а не одним чувством, ибо чувство не падает на надежду и страх.

И поскольку мы видим, что они лечатся во время болезни — тем более отвратительными лекарствами, от которых они чувствуют боль, — и думают, что делают это по своей природе, — это доказательство, что они не полагаются на чувство, но на знание.

И когда мы спросим их о снеге, который наши глаза видят падающим из воздуха: является ли он частью воздуха? — прояснится их положение, ибо если они сделают его частью воздуха — они собьются. А если сделают его частью воды и скажут: но воздух заморозил её, — они уже признали известное и оставили чувственное. И тем более, если признают, что он был паром прежде, чем стал водой, — и какая причина подняла его с земли, или была у той причины другая причина, — тем более они уже признали то, что за пределами чувственного.

И мы не снимем с них нашего жезла, пока не переведём их от веры в чувственное к вере в то, что близко к нему. А если есть третье — к тому, что близко к тому, что близко к нему. А если есть четвёртое — к тому, что близко к тому, что близко к нему, — и так всегда, пока знание не станет совершенным, и мы признаем через него новизну вещей.

И эти восемь сторон обязательны для них вместе с двенадцатью первыми — то есть: новизна и её четыре доказательства, и четыре доказательства Обновляющего, и четыре доказательства «нечто из не-нечто» — итого двадцать.

И кто из них присоединил хюле к своему утверждению, будет обязан ответом, который относится к нему. И кто из них присоединил природные начала к своему утверждению, будет обязан ответами, которые относятся к ним.

А книги уже связали известное с умопостигаемым, и с чувственным, и с природным, сказав (Ийов 12:11): «Не ухо ли испытывает слова, и не нёбо ли вкушает себе пищу? (У старцев — мудрость, и у долготы дней — разумение.)»

И первое, что я разъясню из их глупости: вещи существуют не ради мнений, но мнения — ради вещей, чтобы понимать их истинность. А эти глупцы перевернули: сделали вещи идущими вслед за мнениями.

И мы уже предварили в начале этой книги краткие слова по этому вопросу; и оставил я ещё кое-что, что скажу здесь. А именно: они думают, что если две стороны спорят о вещи — один верит в неё одним образом, а другой верит другим образом, — то необходимо, чтобы у вещи было две истины. Это их утверждение ведёт ко многим путям порчи; и я упомяну из них семь.

Скажу: как они допускают две веры, так должны будут допустить, что веры дают вещи десять истин. Затем они будут обязаны тем, что сущность вещи, у которой десять истин из-за десяти верящих, — всякий раз, когда появится ещё один человек и будет иметь об этой вещи одиннадцатую веру, добавит одну истину к её истинам; и всякий раз, когда у кого-то из десяти отменится одна вера, отменится этим одна из её истин.

И они не смогут определить о самой вещи, сколько у неё истин, потому что не встретили всех людей и не узнали, сколько у неё истин у них по их верованиям.

И ещё они будут обязаны тем, что если люди будут заняты и не будут рассматривать какую-либо вещь и вовсе не поверят в неё никакому смыслу, — то та вещь исчезнет и не будет у неё никакой истины.

И как из того следует, что два мнения, основанные на двух доказательствах, дают одной вещи две истины, так же следует и при двух мнениях, из которых одно — с доказательствами, а другое — по злому умыслу, то есть когда злонамеренно говорят ложь: они дадут вещи две истины. И будет так, что ложь того, кто солгал о таком-то живом и сказал, что он умер, даст ему истину смерти, как правдивость того, кто сказал о нём правду, дала ему истину жизни.

И как это следует при двух утверждениях — одно правда, другое ложь, — так следует и при двух утверждениях, оба ложь. Тогда красный видимый цвет, когда двое видят его, и один верит, что он белый, а другой, что он чёрный, — станет одновременно белым и чёрным; и отменится его истинность, которая есть краснота.

Кроме того, что они обязаны тем, что мы написали об истинностях вещей в начале этой книги, и доказательствами, упомянутыми в новизне.

И Писание сказало о том, кто думал, что вещь следует за его верой и меняется с его мыслью (Ийов 18:4): «Терзающий свою душу в гневе своём — ради тебя ли будет оставлена земля?»

И я счёл нужным разъяснить, что им следует возразить, чтобы вернуть их к истине, ибо они исправимы разговором с ними путём размышления — если только они не погрузились в глупость так, что от них отчаялись, как секта после них.

И скажу: если у них истинность всякой вещи — воздержание от неё, то они обязаны воздержаться от воздержания и не решать о нём, что это истина. И я не судил о них этим, пока не судил об этом в себе: ибо когда я поверил, что знание — истина, я поверил, что этим я узнал, что это истина.

Затем скажу: их разговоры с теми, кто говорит с ними, чтобы обязать их воздержанию, — выводят их из того, что они утверждали, и приводят к оправданию знаний; иначе они не думали бы утверждать воздержание.

И скажу ещё: их бег к разуму при необходимости управления — как они бегут к зрению, когда им нужно видеть, и к слуху, когда им нужно слышать, — отменяет их воздержание и утверждает знания, как и чувства.

И скажу ещё: то, что они нанимают искусного мастера, опытного врача и выдающегося оценщика, показывает, что они не верят в воздержание; ибо если бы так было, они брали бы любого, кого найдут.

И скажу ещё: их воспоминание о том, что было из действий, и что случилось с ними из случаев — тем более если они решат это как свидетельство, — отменяет воздержание и утверждает истинности.

И скажу ещё: их пользование мыслью во всякой вещи, имеющей конец, — стремясь, чтобы её конец был хорош, а не плох, — есть отмена воздержания и подчинение истинностям.

И скажу ещё: то, что они хвалят делающих добро и порицают делающих зло, и то, что они оправдывают правдивых и объявляют лжецами лжецов, — отменяет воздержание и утверждает истинности.

И эти четыре пункта вместе с тем, что было прежде в начале книги, пробудят их к истинности истины и наставят их на новизну вещей, как повелела мудрость и сказала (Мишлей 8:5): «Поймите, простаки, разумность, и глупцы — поймите сердце».

Ибо когда им скажут: возможно ли, чтобы предвечное было не новым, или новое — не предвечным, или новое и предвечное вместе, или ни новое, ни предвечное? — они скажут: да. И когда скажут одному из них: возможно ли, чтобы тот человек был человеком, а не ослом, или ослом, а не человеком, или человеком и ослом вместе, или ни ослом, ни человеком? — они тоже скажут: да.

И кого довела глупость, или вывело упрямство к такому, — нет способа говорить с ним и нет пользы спорить с ним. Ибо на всякое доказательство, которым ты им ответишь, они ответят отрицанием, держась упрямства и растерянности. О подобных им сказано в Писании (там же 18:1): «всякой разумности он противится». И ещё сказано (там же 23:9): «в уши глупца не говори, ибо он презрит разум твоих слов».

И кто спорит с ними и скажет: вы сказали «знанием», что знания нет, или «глупостью»? — тогда они будут в замешательстве, потому что у них нет истинного пути для размышления.

Но способ, да помилует тебя Бог, здесь таков: пусть они проголодаются, пока не возропщут от голода, и захотят пить, пока не дойдёт до них жажда, и будут биты болезненными ударами, пока не заплачут и не закричат. И когда они вынужденно признают боль, они уже указали на чувственное; а когда будут искать пищу, питьё и отдых, они уже признали начало того, что близко к чувственному.

И мы не отступим от них, поднимая их от вещи к вещи, пока не поднимем к совершенному знанию и не покажем им в нём, что вещи новы. А если они не признают этих вещей — они уже впали в полное отчаяние относительно исправления; и о них сказано (там же 27:22): «если растолчёшь глупца в ступе среди крупы пестом, не отойдёт от него его глупость».